Специфика повествовательной структуры в романе Саши Соколова "Между собакой и волком" (опыт нарративного лингвостилистического анализа)".

Автор: Агеева Екатерина Александровна
Должность: учитель русского языка и литературы
Учебное заведение: МБОУ "Мариинская гимназия"
Населённый пункт: г. Ульяновск
Наименование материала: статья
Тема: Специфика повествовательной структуры в романе Саши Соколова "Между собакой и волком" (опыт нарративного лингвостилистического анализа)".
Дата публикации: 24.08.2016







Вернуться назад       Перейти в раздел





Текстовая часть публикации

Агеева Екатерина Александровна, учитель русского языка и литературы г. Ульяновск
Специфика повествовательной структуры в романе Саши

Соколова «Между собакой и волком» (опыт нарративного

лингвостилистического анализа).
Языковое и стилистическое своеобразие прозы Саши Соколова, одного из немногих современных писателей-модернистов, чьи произведения рекомендованы для изучения в школе, имеющего репутацию одного из самых блистательных прозаиков третьей эмигрантской волны, до сих пор остаётся недостаточно изученным. Между тем представляется, что именно лингвостилистический подход, в силу его максимальной адекватности предмету анализа, является ключевым для понимания художественной специфики прозы данного автора. Изданный в 1980г. «экзистенциалистский роман о русской судьбе» (Скоропанова 1999, с.283), «Между собакой и волком» содержит, как и всё творчество Саши Соколова, совершенно осознанный, очевидный отказ от предшествующей русской литературной традиции (по преимуществу реалистической), от реалистической эстетики; заключает в себе явный вызов эстетическим принципам соцреализма. Демонстрируя полную индифферентность к «социальным проблемам эпохи», Соколов вообще «отказывается от «мимесиса», изгоняет из своих произведений сюжет, диалог, «сфотографированного» героя, основное внимание сосредоточивает на самой словесной ткани» (Скоропанова 1999, с.284), что, заметим, не отменяет высокого гуманистического пафоса и проникновенного лиризма его произведений. Хотя, в любом случае, художественной «сверхзадачей» автора был и остаётся язык; стремление поднять русскую прозу до уровня поэзии. Такую эстетическую задачу Соколов буквально продекларировал в нескольких эссе и многочисленных интервью (См., например: «…для меня своевременность не является литературным качеством. Мне хотелось бы
увидеть что-либо новое в плане развития языка. Я по специальности, так сказать, стилист и пекусь в основном об этом» (Саша Соколов 1990, с.181). Концептуальный эстетический сдвиг (модернистский по определению) обусловливает высокую специфичность авторского стиля Саши Соколова. Роман «Между собакой и волком», признаваемый исследователями «авангардистским романом поразительной оригинальности и смелости» (Д. Бартон Джонсон 1982, с.168), обнаруживает черты новой, модернистской поэтики на всех уровнях текста, однако прежде всего – в комплексе авторских способов словоупотребления и организации повествования. Как известно, структура повествования (нарративная, композиционно- речевая структура) художественного текста, с лингвостилистической точки зрения понимается как «система речевых структур персонажей в их соотношении с повествователем, рассказчиком или рассказчиками» (Виноградов 1971, с.118) и анализ её предполагает: 1. Определение типа повествования; 2. Выявление в тексте субъектно-речевых планов повествователя и героя (персонажей); 3. Выделение точек зрения, организующих повествование; 4. Установление способов их передачи; 5. Описание соотношения субъектных планов повествователя и героя (персонажей) и рассмотрение их роли в композиции целого». (Николина 2003, с.101) Тип повествования определяется в первую очередь типом повествователя, поскольку «…единое сознание, обеспечивающие целостность структуры и композиции текста, воплощается в фигуре повествователя» (Падучева 1996 с.202). Влияющими на языковые характеристики и структуру повествовательного, текста, общепризнанно являются два типа повествователя:
1. «Персональный», или рассказчик, относящийся к миру художественного текста (персонаж, участник событий, очевидец, наблюдатель и пр.) 2. «Аукториальный», находящийся «над» повествованием, вне его. 3. Кроме того, сама речь повествователя может играть «формообразующую роль»: «определённые формы речи вызывают представление о рассказчике, даже если он не обозначен» (Кожевникова 1994, с.4). Именно на этом основании выделяется сказ, имитирующий устную или социально определённую речь конкретного рассказчика. Роман Саши Соколова «Между собакой и волком» состоит из 18 частей. Но это членение имеет во многом формальный характер, так как это не главы в собственном смысле слова, поскольку традиционный принцип сюжетного движения повествования, последовательной смены событий и – соответственно – последовательной смены глав не является определяющим в композиционно-архитектоническом членении данного текста. Членимость (заметим: и целостность) этого художественного текста обеспечивается иным конструктивным принципом – принципом почти ритмичного, цикличного чередования, «переслаивания» фактически только трёх «глав», трёх повествовательных пластов, блоков: «Заитильщины», «Ловчей повести», «Записок запойного охотника». Если понимать типы повествования как «композиционные средства, организованные определённой точкой зрения (автора, рассказчика, персонажа), имеющие своё содержание и функции и характеризующиеся относительно закреплённым набором конструктивных признаков и речевых средств (интонация, соотношении видо-временных форм, порядок слов, общий характер лексики и синтаксиса» (Кожевникова 1994, с.3), то чередование трёх названных повествовательных пластов в романе «Между собакой и волком» представляет собой чередование трёх разных типов повествования.
Основной корпус повествования составляет «Заитильщина» - повествование в серии писем от лица «конкретного» рассказчика - «Зынзырэллы Ильи Петрикеича», точильщика, «совершенного культяпа» , точащего «ножи-ножницы» и организовавшего «артель индивидов имени Д. Заточника». Весьма условная конкретность рассказчика подчеркивается не только окказиональностью образования (от звукоподражания) его имени и вариативностью его написания в тексте (то «Зынзырэла», то «Дзынзырэла»), но и бессвязностью его посланий: «Письма эти настолько фрагментарны, что читателю приходится кропотливо реконструировать фабулу, завершающуюся его убийством» (Д. Бартон Джонсон 1982, с.170). К тому же, в процессе чтения - расшифровки модернистского «извития словес», содержащих массу побочных сюжетов и рассуждений, выясняется, что рассказчик Илья мёртв, а обозначенный в начале текста адресат его писем – Сидор Фомич Пожилых – следователь по уголовным делам. Повествовательная форма письма- заявления следователю («Гражданину Сидор Фомичу Пожилых с уважением Зынзырэлы Ильи Петрикеича Заитильщина») от лица погибшего рассказчика придаёт повествовательной ситуации романа гротескно-условный, сюрреалистический характер. На сюрреалистичность повествовательной ситуации накладывается буквально культивируемая повествователем её темпоральная неопределённость, фактически - вневременность. Временная неопределённость задаётся уже инициальным предложением текста: «Месяц ясен, за числами не уследишь, год нынешний» и далее последовательно поддерживается (и даже акцентируется) частотным употреблением настоящего актуального и местоимённых наречий со значением времени по- прежнему без указания на точку отсчёта времени: «По речённой причине опускаю и события отзвонивших-и-с-колокольни-долой-лет, лишь настаиваю, что до сего дня вплоть в судимые не попал, даром что обитал в значительных городах». К этому следует добавить хаотическую хронологию событий отображённых прихотливой памятью рассказчика. Обозначенное же время
суток, в которое разворачиваются основные события, - вечер (тоже «пограничное» время – «не день и не ночь»), только усиливает впечатление временной неопределённости происходящего. А вынесенное в заглавие произведения идиоматическое выражение «между собакой и волком», метафорически называющее данное время суток и буквально обнажающее семы «неопределённость», «пограничность» в структуре лексического значения слова «вечер», делает идею временной зыбкости, временности всего сущего основной, отсылая таким образом к ведущей теме романа и всего творчества Саши Соколова в целом – теме неопределённости и зыбкости бытия. Несмотря на подчёркнутую условность и даже сюрреалистичность фигуры повествователя, его, с точки зрения теории нарратива, следует считать повествователем «персонального» типа, так как это, в любом случае, персонаж, принадлежащий миру текста, а значит, неизбежно субъективный в выборе предмета изображения и не имеющий «всезнания» аукториального повествователя. Это конкретный, «простонародный» рассказчик, обладающий «остраняющим» зрением, то есть художественно значимым умением видеть окружающее в неожиданном ракурсе, с неожиданной точки зрения. Наличие повествователя этого типа мотивирует также совершенно очевидную для текста романа установку на художественную имитацию «монологической речи, которая, воплощая в себе повествовательную фабулу, строится как будто в порядке её непосредственного говорения» (Виноградов 1980, с.49). То есть повествование в романе «Между собакой и волком» в основном своём корпусе содержит черты сказа. Это доказывается наличием в повествовании двух рядов языковых элементов, традиционно составляющих сказ. Во-первых, языковых средств, создающих иллюзию «устности», «непосредственности говорения» (обычно это синтаксические и фонетические средства). Во-вторых, языковых средств, реализующих установку на характерологичность повествования, то есть на социальную определённость рассказчика (как правило, это лексические средства).
Сказ – адресованная форма речи, предполагающая наличие слушателя. Поэтому группа языковых средств, имитирующих непосредственно произносимую устную речь, в сказе в первую очередь представлена обращениями к слушателю. В анализируемом тексте также имеется внутритекстовый адресат – адресат писем повествователя Ильи, уже названный Сидор Фомич Пожилых. Но поскольку то, что форма повествования – послание к нему, выясняется гораздо позже, а во вступительной части текста отсутствуют какие-либо маркеры эпистолярного жанра, как и в экспозиции – сведения об обозначенном адресате речи, то коммуникативно-нарративная ситуация текста приобретает черты неопределённости. Постоянное же, с первых строк романа, синхронное апеллирование к названному адресату («Господин Пожилых, Я, хоть Вы меня, вероятно, и не признаете, гражданин, тоже самое, пожилой…»; «Вы меня извините, конечно, а контора самостоятельная…»; «…некоторого вряд ли знакомого Вам погребальщика…») заставляет воспринимать его или как слушателя, или как мысленного адресата речи повествователя. Второе представляется также весьма вероятным, так как в тексте присутствуют приёмы имитации «потока сознания» (см. об этом ниже). Эта «игра» на неопределённости коммуникативно-нарративного статуса адресата повествовательной речи поддерживается приёмами сказового повествования, имитирующими устность, разговорность речи. Это изображение и просторечных орфоэпических вариантов слов («за се'мью не боле'л», «стру'мент», «в Сло'боду пылит», «фатеры», «нету», «доку'менты», «мо'лодежь», «людя'м», «до'суга», «обмундёр» и пр.), и «интервокальных заполнителей пауз» (так называемых «слов-паразитов»), например: «Я…, гражданин, тоже самое , пожилой»; и весьма частотная препозиция сказуемого, и «причудливость» порядка слов («Зачерпнул я, читайте, сивухи страстей человечских… Много бродил я, трудился, обаче более бил баклухи»; «Завязал мешок – на салазки – и потянул. Зябко ему…»). Чрезвычайно активно используются и характерологические языковые средства,
ориентированные на создание образа социально определённого рассказчика: просторечные, сленговые и жаргонные (невезуха, склизких, тошниловка, заколдобило, вашенский, брандхлыстничает и пр.). С ними соседствует в тексте и книжная лексика и обороты речи («не обрящете», «означенный», «да не отрекусь», «воскурили», «убиенного недругами», «поставлю в известность», «обрели», «базируясь» и пр.). Иллюзия разговорности, непринуждённости, устности повествовательной речи поддерживается также её каламбурным характером, языковой игрой («Дорогой Пожилых, положитесь-ка на меня», «…ходим вокруг да около и отходим в отхожие промысла» и пр.). Случаи языковой игры в речи повествователя столь многочисленны и разнообразны по технике (паронимическая аттракция, словотворчество, амфиболия, переосмысление идиом, парафразы и пр.), что языковая игра в романе становится фактором текстообразования: средством когезии, в некоторых случаях – даже обеспечения смысловой когерентности текста и организации повествования (Об этом см.: Николина, Агеева 2000, с.560-561). План сюрреалистического повествователя, гротескно-языковой его «голос» стремится в романе Саши Соколова стать тотальным, полностью вытесняя собой субъектно-речевой план персонажа. Это достигается типичным модернистским способом – графическим. Во-первых, в ходе повествования ни разу не используется абзацный отступ, а во-вторых, все не- многочисленные случаи употребления «чужой» речи (прямая речь, диалог) не выделяются пунктуационно при помощи кавычек и тире, напр.: «Гурий задумался благородно и говорит: что ты ищешь, скажи. Я сказал. Он сказал им: эй вы, механики, верните струмент, кто заиграл, корешок обыскался а то. Но артель отвечала…»; «…вместо этого вызнавал, уговаривал. Что это, Орюшка, за гребень особенный такой у тебя? Гребень как гребень, сквозь зубы, шпильки-заколки зажав в зубах. Хм, а мой-то, даренный мною тебе, бережёшь неужели же? Как же, как же, в музей снесла, ловко она осаживала меня своим языком. На путях, лукавит, утратила гребень тот, и вся недолга.
Никнул я, словно флажками ошарашенный зверь, ударяясь в сомнения: хм, а этот-то, в таком разе, с какого пятерика у тебя, подарил разве кто? А заря, замечая вскользь, занимается в окне…» Подобное пунктуационное оформление повествования, с одной стороны, чрезвычайно затрудняет восприятие содержания текста, с другой стороны, является весьма распространённым в модернистской литературе способом имитации «потока сознания», средством передачи «естественности» функционирования чужой речи в нашем сознании, её интериоризованности (т.е. переведения в план собственной внутренней речи). Таким образом, очевидно, что главной лингвостилистической инновацией Саши Соколова в романе «Между собакой и волком» является инновация нарративная. В основном корпусе повествования совмещаются черты разных типов повествования, но в первую очередь – сказа и «потока сознания», что приводит к формированию неканонической, «гибридной» повествовательной формы, которую условно можно было бы назвать сказоподобным потоком сознания.
Литература
1) Скоропанова, И.С. Русская постмодернистская литература. – М.: Флинта: Наука, 1999. – 608с. 2) Соколов, Саша. Между собакой и волком – М.: «Огонёк» - «Вариант»: Сов.-брит. творч. асоц.; 1990. - 191с. 3) Д. Бартон Джонсон. Между собакой и волком. О фантастическом искусстве Саши Соколова. // Время и мы. – 1982. - №64. – С.165-175. 4) Виноградов, В.В. О теории художественной речи – М.: Высшая школа, 1971. – 240с. 5) Падучева, Е.В. Семантические исследования (Семан тика времени и вида в русском языке; Семантика нарратива). – М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. – 464с. 6) Кожевникова, Н.А. Типы повествования в русской литературе XIX-XX вв. – М.: Институт русского языка РАН, 1994. – 336с.
7) Николина, Н.А. Филологический анализ текста. – М.: Издательский центр «Академия», 2003. – 256с. 8) Николина, Н.А., Агеева, Е.А. Языковая игра в структуре современного прозаического текста // Русский язык сегодня. Вып. 1. Сборник статей. – М.: «Азбуковник», 2000. – с.551-561.